Кавказ. Выпуск XXIII. Родословное древо тюрков - Абул-Гази Багадур-хан

об этом и спал дома; прежде чем занялась заря, хан призвал к себе всех тюркменов, бывших в городе; ввел их в крепость, к воротам приставил стражу, приказав не выпускать из нее ни одного человека. При мне было не более шести человек. Лишь только рассветало, Эсфендияр велел меня схватить; отдал меня под присмотр двадцати человекам, ему преданным, и велел отправить меня к кызылбашам. Приставленные ко мне перевезли меня в Эсюрд и, передав правителю этого города, воротились назад. Правитель Эсюрда передал меня хорасанским бекам, а эти отвели меня в Ирак. В тот год, по смерти шаха Аббаса-Мази, сделался падишахом внук его, шах Сефий. Я был представлен ему в Гамадане. Шах послал меня в Исфаган; велел там дать мне особливый дом, на стол выдавать мне каждогодно по десяти тысяч тенке и, чтобы я не убежал, определил ко мне стражу.

Побег Абульгази-хана из Ирака и события до того времени, как он стал ханом

В городе Исфагане, что в Ираке, я прожил десять лет. При наступлении одиннадцатого года, я троим человекам, при мне бывшим, сказал: «Хочу бежать отселе – будьте мне спутниками!». Они отвечали: «Сделаем так!» У нас была лошадь, данная нам для зареза в пищу. Кызылбашу, который был при мне для присмотра за мной, я велел отвести ту лошадь, чтобы ее зарезать и мясо ее доставить к нам, и тут же дал ему тысячу тенке, сказав: «На эти деньги ты купи себе невольницу; если останется сколько-нибудь денег, возврати мне их; если же не будет лишнего, то все твое». Он для этого куда-то далеко ушел от нас. Я, встав рано, взял из одной конюшни восемь лошадей, привел их домой и спрятал на дворе в таком месте, где их никто не мог увидеть. Когда все легли спать, я всех их оседлал. Один из нас знал персидский и тюркский языки, ему я велел назваться беком; другого молодца сделал при нем кравчим; третьему молодцу велел отправлять дело служителя при беке, а сам я перерядился в одежду конюха. Мы друг другу обрили бороды. После того мы вывели вон поодиночке всех лошадей. В больших городах, когда наступает полночь, бьют в барабан. Когда в хане забили в барабан – мы сели на коней и поехали. Подъехали к городским воротам, постучались; запор с ворот был снят, они растворены и мы выехали из города. Когда мы приехали в Бистам, три из моих лошадей от жиру не могли идти; было уже завечерье, как я, проехав Бистам, остановился в селении Бош. На кладбище этого селения встретились три человека, исправлявшие дело могильщиков. Один из них, когда я спросил его, кто он, отвечал, что он сеид. Он был человек бедный. «Мы едем в Мешхед, купи нашим лошадям корму», – сказал я ему и дал в руки десять тенке. «Три лошади у нас, разжирев, не могут идти; дай знать жителям, не променяется ли кто с нами лошадьми». Вместе с сеидом мы подошли к воротам дома, в тени ограды его разостлали ковер: бек наш сел на нем, один из наших мододцев стал при нем, сложив почтительно руки; другой держал лошадей, а я взял три ногайские лошади, чтобы хлопотать о смене их. Сеид принес для лошадей ячменя и дал знать жителям о мене их. В один час собралось до двухсот человек, привели до пятидесяти лошадей; место это обратилось в торговую площадь. Я выменял двух лошадей, оставалось переменить последнюю. В числе пришедших туда людей был старик, которому было уже лет за семьдесят, высокий ростом, белобородый. Когда я выслушал разговор о том, что от Бистама идут две дороги: по одной ходят караваны, а другая, лежащая через горы, по двухдневной езде, соединяется с большей дорогой, и что эту другую дорогу, кроме здешних жителей, не знает никто; и когда я попросил одного человека сказать мне о прямой дороге, ведущей на селение Магаз, тогда тот стоявший в народе белобородый старик подошел и начал говорить громко: «Земляки! Я давно уже несколько раз говорил вам, и вы все не верите моим словам: ей-богу, я говорю вам правду. Из жителей нашей деревни и десятый человек не знает дороги на Магаз: зачем этот не хочет ехать большой дорогой и рас-спрашивает о дороге Магазской? Земляки! Этот человек, наверно, тот узбек, которого падишах держал в числе узников. Он ушел из-под стражи и хочет убежать в Самарканд; сегодня или завтра за ним придет погоня. Кто продаст ему коней, тот окажется виновным. Если можете, схватите его и представьте в Бистам к правителю, а если не можете, то по крайней мере не давайте ему коней». Все тут бывшие были таджики и говорили по-персидски; тюрки не понимают их речи; я понимал его и, умея говорить по-персидски, на иракском наречии, сказал ему: «Притворщик! Я не вмешивался в твою речь, хотя ты давно, говоря лживо, хочешь возбудить в них подозрение к нам; я думал, что тебя перестанут слушать, но ты чем дольше здесь стоишь, тем больше увеличиваешь свою болтовню». Выше я сказал, что нукер мой, которому я велел представлять лицо бека, сидел на ковре, а другой молодец стоял перед ним, сложив руки, потому я так продолжал: «Причина, по которой я спрашиваю о дороге на Магаз, та: из Хорасана прибыл к шаху человек с известием, что джегатаи осадили Кандагар, оттуда прошли далее к крепости Бест, сразились с хорасанскими и иракскими войсками и разбили их. Шах дал повеление, чтобы никто из состоящих на службе и отставных не оставался дома, где шли бы на помощь. Сидящий тот человек, Мохаммед-кули-бек Черкез, как зовут его, есть сотник, а я уроженец исфаганский из прихода Хасаня; отец мой умер, когда я родился; мать моя жива, она красильщица волос. Тому уже три года, как нукером при Мохаммед-кули-беке. Когда он стал отправляться в Хорасан, а я с ним вместе должен был в дорогу. Тогда мать моя мне сказала: «Сын мой, по смерти твоего отца, я приняла к себе как сына одного школьника, доставляла ему хлеб, шила и мыла ему одежду во все время, как он здесь учился, за то только, чтоб он молился о твоем здоровье; он сказывал, что он из селения Магаз за Бистамом. Прожив двадцать лет для учения в Исфагани, он отсюда возвратился домой». Да и сам я знаю, что он каждый год присылал письма к моей матери; вот уже три года, как нет